Чернобыльский синдром

Действия российской системы вокруг непонятной эпидемии в фермерских хозяйствах до боли напоминают все то, что мы видели в 1986 году во время ликвидации чернобыльской аварии.

Эту мысль я высказал пару дней назад в беседе с журналистами одного из каналов и хочу развить ее немного подробнее.

Действия системы во время такого экстремального события характеризуются определённым набором повторяющихся признаков.

Прежде всего, это максимально полное сокрытие информации, в том числе внутри самой системы, где передается набор управляющих действий без указания причин, породивших эту ситуацию. В противном случае есть риск утечки информации, что для ЛПР крайне нежелательно, причем в обе стороны, как вверх, так и вниз.

Фактически система переходит на военные или полувоенные рельсы, когда приказы начальства не принято обсуждать вообще, а должно их бездумно и безоговорочно выполнять.

Чрезвычайное событие, как правило, означает создание чрезвычайных органов, таких как штаб или координационный центр, что автоматически означает необходимость принятия ответственности за происходящее каким-либо чиновником, официально возглавляющим этот орган.

Поскольку ответственный чиновник в большинстве случаев останется крайним, то штаб может быть создан только прямым указанием сверху. Однако для этого необходимо, чтобы кто-то из чиновников по собственной воле согласился бы передать информацию об уровне проблемы наверх, понимая, что это может стоить ему карьеры.

Отсутствие информации о происходящем приводит к тому, что узкий круг посвященных в истинное состояние дел людей не в состоянии принять адекватные решения, в том числе потому, что по соображениям секретности в дело не подключаются отраслевые специалисты, обладающие нужными компетенциями и инструкциями.

И здесь мы снова возвращаемся к опыту Чернобыля. За несколько десятилетий до 1986 года на Урале уже была тяжелейшая авария с серьезным радиоактивным заражением. Желающие могут легко найти информацию о ней по ключевым словам "Кыштымский след" или "Кыштымская катастрофа". После нее было создано несколько научных институтов и лабораторий, специально занимавшихся методами ликвидации подобных аварий и лечением пострадавших от лучевой болезни.

Однако уровень секретности этих работ был таков, что в 1986 году к сотрудникам этих институтов никто даже не обратился, и все их наработки оказались не востребованными. О чем специалисты этих институтов потом с горечью рассказывали.

Таким образом, на примере спецоперации по забою скота мы видим одновременно советские практики жесткого администрирования на местах, когда к людям применяются карантинные меры без каких бы то ни было обоснований, и действия системы сокрытия ответственности, когда за выполнение фактически репрессивных мер по отношению к населению никто формально не отвечает. Причем исполнители на местах просто получают приказ без всякого формального обоснования.

Система управления тем самым занимает круговую оборону как от начальства, так и от обычных граждан. Вероятнее всего, если бы эпидемия ковида началась в России, то мы бы видели точно такую же реакцию с непредсказуемыми последствиями. Но, к счастью для россиян, тогда эпидемия началась в другой стране, и российское руководство решило играть по правилам просвещенных государств.

Очень хочется верить, что в этот раз речь не идет о более серьезных заболеваниях, таких, например, как ящур. В этом случае неправильные и неполные карантинные меры могу привести к расширению очага поражения и сведут на нет все уже совершенные административные действия. Тогда, в наихудшем варианте, может серьезно пострадать и внутренний продовольственный рынок и экспортный потенциал российского аграрного сектора.

Николай Кульбака

Facebook

! Орфография и стилистика автора сохранены