Смерть крокодила

Умер Юрий Бондарев.

Советский писатель и окололитературный деятель.

Участник Германо-советской войны 1941–1945 годов.

Герой Социалистического труда (1974).

Лауреат Ленинской (1972) и двух Государственных премий СССР (1977, 1983) и Государственной премии Российской Федерации имени Маршала Советского Союза Георгия Жукова в области литературы и искусства (2014).

Большевик с 75-летним стажем.

* * *

Ну наконец-то.

А то иногда и впрямь начинало казаться, что этот упырь — бессмертен.

Нет, я понимаю, что такого не бывает и что удивляться здесь нечему. Но всё равно.

Общеизвестно: негодяи живут долго, порой очень долго — настолько, что у хороших людей поневоле возникает сомнение: уж не запамятовала ли Смерть про то, что к ним тоже надо бы зайти? И по большей части так с этим недоумением и умирают сами.

Однако исключений всё же не бывает. Приходит и их черёд.

Юрий Бондарев прожил неимоверно долгую и глубоко трагическую жизнь. Трагедия его судьбы состояла в том, что Бондарев изначально графоманом не был — он им стал. В процессе, так сказать, борьбы за место под солнцем в совписовской властной иерархии. Его первые опубликованные сочинения — и повесть "Батальоны просят огня" (1957), и роман "Тишина" (1962) — были далеко не бездарны. Эта проза в хрущёвские времена получила наименование "лейтенантской", и писатель-фронтовик Бондарев стал одним из наиболее известных её представителей. Он принадлежал ко второму поколению писателей, пишущих "про войну", — когда в советскую литературу с этой темой вошли Виктор Некрасов и Эммануил Казакевич, Бондарев был ещё никто и звать его было никак. Но он был очень честолюбив и настырен (в правильном значении этого слова) — и скоро нашёл своё место в рядах литераторов, разрабатывавших военную тему. Его быстро заметили. И отметили — как читатели, в основном такие же, как он сам, ветераны Второй мировой, так и союзписательское начальство. Сорокалетнего прозаика начали двигать вверх по карьерной лестнице. И кандидат не подвёл. Но чем дальше Юрий Бондарев по этой лестнице взбирался, тем хуже становились у него дела с собственно литературой. И чем больше он выдавал на-гора нечитабельных "кирпичей" — романов "Берег" (1975), "Выбор" (1981), "Игра" (1985) — тем яснее становилось и литературоведам, и прежним бондаревским поклонникам, что Юрий Васильевич больше уже не писатель, а — литературный функционер.

По мере получения всё новых чинов, регалий, наград и премий Юрий Бондарев всё сильнее матерел и всё больше выпадал из окружавшей его реальности. Когда в Советском Союзе началась горбачёвская перестройка, он оказался в числе наиболее оголтелых мракобесов из числа так называемых "культурных работников". То, что Бондарев писал и произносил в последние годы существования Советской империи, невозможно цитировать без чувства брезгливости — к тому, что творилось у этого человека в голове.

После краха и гибели Советского Союза бывший писатель Бондарев прожил ещё без малого три десятилетия. Чем он отметился в истории сначала пост-, а затем неосоветской России кроме того, что в 2014 году со старческим энтузиазмом поддержал оккупацию и аннексию Крымского полуострова? Пожалуй, что и ничем. Но ведь должен же был быть хоть какой-то смысл в его столь длительном пребывании в этом мире? Для чего-то его же здесь держал Господь Бог?

Ответа на этот вопрос у меня нет. Есть — цитата, которая представляется подходящей. Из творческого наследия автора повести "В окопах Сталинграда".

Когда Виктора Некрасова в последние годы жизни спрашивали молодые коллеги по перу, как так получилось, что он, записавшись в коммунистическую партию на фронте, после войны пробыл в этой преступной организации ещё почти тридцать лет, — тот отвечал с подкупающей непосредственностью: "Ну, мудак я был, ребята! Понимаете? Мудак!" После чего, выдержав артистическую паузу, добавлял: "Но я это всё-таки понял — и теперь живу в Париже. А сколько среди советских писателей таких, которые этого не понимают и никогда не поймут?.."

Мне отчего-то кажется, что, говоря это, Виктор Некрасов имел в виду именно Юрия Бондарева.

Павел Матвеев